Как перестроенная Исламская Республика изменит Ближний Восток
В начале войны между США и Израилем против Ирана в феврале 2026 года Исламская Республика казалась подавленной и ослабленной. Масштабные бомбардировки уничтожили промышленность и инфраструктуру, а американская морская блокада разрушила и без того слабую экономику. В начале марта президент США Дональд Трамп заявил журналистам на Air Force One: «Мы уничтожили всю их империю зла». Несколько недель спустя он объявил «полную и абсолютную победу».
Однако спустя три месяца картина выглядит совсем иначе. Иран сохраняет свои военные и промышленные возможности, и несмотря на призывы Трампа к иранцам свергнуть режим, никакого народного восстания не ожидается. Первоначальная цель войны — нанести смертельный удар по Исламской Республике — оказалась недостижимой.
Вместо того чтобы сломать Иран, горнило войны изменило его неожиданными способами. Чтобы выжить и получить новые стратегические преимущества, Исламской Республике пришлось адаптироваться и внедрять инновации, меняя способы ведения войны, управления государством и управления обществом. И он должен был сделать это с беспрецедентной скоростью. Тегеран теперь уверен в своих достигнутых и намерен закрепить эти достижения как внутри страны, так и за рубежом. Война породила новый Иран, который изменит Ближний Восток и влиит на ход геополитики на долгие годы.
ТИХАЯ СМЕНА
Чувствуя, что иранский режим ослаблен 12-дневной войной Израиля в июне 2025 года и народным восстанием в январе 2026 года, Израиль и Соединённые Штаты нанесли авиаудары по Ирану 28 февраля. Они ожидали быстрой победы через целенаправленные убийства иранского руководства. Но обезглавливание не привело к краху режима. Вместо этого это открыло дверь для нового поколения, чтобы оно взяло верх.
Многие западные наблюдатели считают новое руководство, возникшее во время войны и доминирующее Корпусом стражей исламской революции, более идеологически жёстким и ястребиным по отношению к Соединённым Штатам и Израилю. Но это не совсем так. То, что действительно отличает его, — более тонкое и значимое. Наблюдатели за пределами Ирана сосредотачиваются на нескольких ведущих лидерах, таких как Моджтаба Хаменеи, новый верховный лидер; Мохаммад Багер Галибаф, спикер парламента; и Ахмад Вахиди, командующий КСИР. Однако более важной является трансформация в рядах ниже них: новое поколение командиров КСИР и гражданских сотрудников безопасности, достигших совершеннолетия после революции 1979 года. Теперь они занимают ключевые позиции в принятии решений, а их националистический взгляд на государственное управление и безопасность переопределяет Исламскую Республику.
Мировоззрение основательского поколения революции, включая бывших лидеров Рухоллу Хомейни и Али Хаменеи, было сформировано их долгой оппозицией поддерживаемому США правлению Мохаммада Резы Шаха Пехлеви и годами, проведёнными в тюрьмах шаха или в изгнании. Те, кто сегодня во главе, второе поколение революционеров Ирана, включая Моджтабу Хаменеи, Галибафа и Вахиди, были подростками и молодыми взрослыми во время ирано-иракской войны. Их мировоззрение укрепилось в окопах самой продолжительной традиционной войны двадцатого века. Представители нового управленческого класса иранских политических и вооружённых сил, третьего поколения революции, знают только постреволюционный Иран. Члены этого офицерского класса вооружённых сил и КСИР, вместе с их связанными структурами безопасности, приняли структурированную технократическую культуру и стратегический взгляд, основанный на национальной обороне, а не на революционной идеологии. И они управляют с уверенностью лидеров, которые считают, что успешно защитили Иран в двух войнах против военно превосходящих держав (прошлогодняя 12-дневная война и гораздо более масштабный конфликт в этом году), достигая того, что революция обещала только по себе: подлинного ослабления американской мощи на Ближнем Востоке.
Предыдущий верховный лидер, аятолла Али Хаменеи, убитый в первый день февральской войны, был продуктом интеллектуальных и политических течений дореволюционного Ирана в эпоху Пехлеви. Его политическое образование было отточено в дебатах с светскими националистами, левыми и либералами, разделяющими его цели — свергнуть монархию и противостоять западному империализму. Оказавшись у власти, лидеры революции навязали Ирану свою идеологию, но так и не преодолели неуверенность, присущующую утверждению права править обществом, которое не готово полностью подчиниться.
Новое поколение ничего из этого не знает лично. Большинство из них были детьми при основании Исламской Республики и воспитались с верой в её право на управление. Эти люди не пробивались к власти; Они взрослели внутри институтов власти, принимая свою легитимность как данность. Неуверенность, которая отличала поколение основателей — постоянная необходимость доказывать, что революция была реальной, её заявления серьёзны, старая элита по-настоящему побеждена — в значительной степени отсутствует. Они не защищают революцию. Они управляют государством.
Это психологическое различие имеет огромные практические последствия. Когда поколение Али Хаменеи сталкивалось с миром — в переговорах о заложниках, ядерных переговорах, региональных противостояниях — всегда ощущалась подспудная волна обиды, голос, поднимающийся в риторике исторической несправедливости и исламского оправдания. Это было мощно и реально, но стратегическая угроза. Это делало их предсказуемыми, оборонительными и склонными смешивать защиту своей идеологии с защитой национальных интересов Ирана, которые не всегда совпадали.
Новое поколение отделило революцию от государственного управления. Внутри страны и за её пределами она не пропагандирует революционную грандиозность и не пропагандирует революционный активизм. Новые лидеры — представители истеблишмента: прагматичные, закалённые националисты, действующие с ясной оценкой возможностей и уязвимостей Ирана. В отличие от своих предшественников, они могут проявлять стратегическое терпение и действовать решительно. Они часто и публично рассматривают слабости Ирана — то, чего поколение-основатель было слишком неуверенно, чтобы честно — и рассматривают их как проблемы, которые нужно решить. Этот инстинкт стал причиной изменений, которые Тегерана внесли в период между двумя войнами.
ЗАКАЛЁННЫЕ БОИ
До атаки США и Израиля в июне 2025 года иранские власти предполагали, что смогут бессрочно поддерживать противостояние без войны и мира с США и Израилем. Они оказались ошибочными, и расплата с этим самодовольством началась в момент окончания 12-дневной войны. Новое руководство КСИР ожидало, что июньское прекращение огня рухнет и последует новая война, возможно, с участием США с самого начала. Университеты, исследовательские институты, аналитические центры и государственные органы Ирана начали проводить дебаты о полученных уроках и необходимых изменениях. За эти восемь месяцев произошло больше институциональных изменений, чем за предыдущие десять лет вместе взятые. Многие исполнительные решения по торговле, сельскому хозяйству и управлению экономическими и социальными услугами были децентрализованы из Тегерана в провинциальные столицы. Организации, контролирующие пропаганду, коммуникацию с внутренней аудиторией и распространение информации за рубежом, прошли поколенческую реформу. Институциональная летаргия долгое время определяла бюрократию Исламской Республики; теперь это уступило место необходимости быстрой адаптации. В процессе руководство взяли технократические руководители.
После того как Хаменеи был убит в результате авиаудара США и Израиля, наследование его сына Моджтаба прошло быстро и удивительно упорядоченно. Новое поколение, появившееся после войны июня 2025 года, выбрало его отчасти потому, что он давно их поддерживал. Моджтаба был членом КСИР и участвовал в ирано-иракской войне, прежде чем поступить в семинарию и стать духовным лицом. Позже он служил рядом с отцом, курируя трансформацию КСИР и восхождение его будущего руководства. Восхождение Моджтабы подтвердило и ускорило преобразование поколений, вызвав не тот институциональный крах, которого ожидал Вашингтон, а его противоположность.
То, как был убит старший Хаменеи — у него дома, а не в бункере — имел огромное значение. Новые лидеры сразу же представили его смерть как мученичество, и это решение сработало. Вместо деморализации системы убийство Хаменеи дало новому поколению лидеров направление и цель; их первым действием было мобилизовать рядовых членов Исламской Республики вокруг его смерти. Это послание также привлекло более широкую часть иранского общества к объединению вокруг флага.
Поведение Ирана в последующей войне отражало технократический подход нового поколения. Исламская Республика долгое время действовала в хаотичном лабиринте конкурирующих центров власти, что породило бесконечные внутренние споры и склеротическую инерцию. Но между двумя войнами этот хаос уступил место организационной дисциплине и стойкости. Был создан новый Верховный совет обороны — возглавляемый генералами КСИР Абдолрахимом Мусави, Мохаммадом Пакпуром и Али Шамхани — для ускорения военных изменений. Галибаф, бывший генерал КСИР, ставший спикером парламента в 2020 году, и Али Лариджани, секретарь Высшего совета национальной безопасности, выполняли параллельные функции в гражданской и экономической бюрократии, работая через министерства правительства и муниципальные органы. Ветераны ирано-иракской войны, эти люди научились справляться с непреодолимыми трудностями на передовой. Столкнувшись с самой большой проблемой Ирана с 1980-х годов, поколение основателей революции быстро перешло к реорганизации государственного управления вокруг войны. Эти старшие лидеры контролировали переход к новому поколению, которое быстро реорганизовало разрозненные узлы власти в единую структуру принятия решений, способную пережить потерю любого одного лидера.
Вооружённые силы Ирана были реорганизованы в сеть оперативных командований, больше напоминающих партизанскую силу, чем обычную армию, с властью, сосредоточенной среди единомышленников, а не между разными фракциями. Лариджани, Мусави, Пакпур и Шамхани были убиты в последующих израильских ударах, но стойкость, которую они помогли выстроить, не ослабла.
На поле боя вооружённые силы Ирана точно применили уроки войны июня 2025 года. Они ответили на атаку между США и Израилем, начавшуюся в феврале 2026 года, систематическими залпами ракет и дронов, направленных на истощение запасов американских и израильских перехватчиков по всему региону. Они пришли к выводу, что их противники рассчитывали быстро уничтожить ракетный потенциал Ирана и не были готовы к продолжительной кампании. Во время войны 2025 года Израиль нацелился на входы в «ракетные города» Ирана, фактически их запечатав и вынудив Иран запускать в основном из восточных регионов, недоступных для Израиля. Иран ответил, рассредоточив свои пусковые установки по обширной территории и разместив инженеров внутри ракетных городов вместе с военными для ремонта повреждённых пусковых установок и входов в реальном времени. Это позволило Ирану продолжать стрелять дольше, чем ожидали Израиль и США.
КСИР также развернул дешёвые дроны для подавления американских радиолокационных систем и военных позиций в Персидском заливе и Израиле, затрудняя бомбардировочную кампанию и открывая ракетные маршруты для целей по всему региону. Опираясь на логику асимметричной войны — и на опыт использования атак с помощью человеческих волн для подавления иракских позиций в 1980-х годах — Иран отправил рои беспилотников Шахеда. Эти дешёвые расходные средства оружия ослабили систему противовоздушной обороны, защищающей базы США, а также арабских союзников Вашингтона, и открыли коридоры для высокоточных ракет для поражения ценных целей. Иранские военные научились не только принимать удары, но и получать стратегическое преимущество, срывая военные цели противников.
НОВЫЙ БАЛАНС СИЛ
Самая значительная победа для нового поколения лидеров — это то, что их стратегия сработала. Государство пережило обезглавливание. Он выдержал жестокую бомбардировку со стороны США и Израиля, установил контроль над Ормузским проливом и противостоял американской морской блокаде. В процессе он расширил поле боя в Персидский залив, нанеся серьёзный ущерб 16 базам США и сделав несколько из них непригодными для работы. В марте иракские милиции заставили США покинуть лагерь Виктории — крупный военный объект США в Багдаде, который американские войска занимали с 2003 года.
Иранские атаки также создали кризис доверия среди стран Персидского залива. Соединённые Штаты принесли войну в их города и жизненно важную инфраструктуру, но не смогли их защитить. Их экономики стали сопутствующими жертвами. Нарушение доверия между столицами Персидского залива и Вашингтоном переживёт непосредственный конфликт. Остаётся открытым вопросом, сколько американских баз будет восстановлено и увидят ли США или их арабские союзники в них значимую пользу против Ирана, который доказал, что может контролировать Ормузский пролив.
Закрыв пролив и нацелившись на энергетическую инфраструктуру, Иран нанес значительные расходы на мировые энергетические рынки и торговлю. Это наступление — сочетающее рои дронов, «комарный флот» скоростных катеров и угрозу мин — продемонстрировало возможность, которую Вашингтон давно игнорировал. Тегеран рассматривает возникшую тупик как новый баланс сил. Морская блокада США сжала экономику Ирана, но ценой раскрытия стратегической важности контроля Ирана над проливом. Перейдя от воздушной войны к морской блокаде, Соединённые Штаты фактически признали, что Иран изменил поле боя, на котором развернулся конфликт.
Трамп принял морскую блокаду как серебряную пулю, которая могла бы выиграть войну, но это только усилило давление на мировую экономику. Тупик подразумевал большую стратегическую парность, что иранское руководство подчеркнуло, заявив, что война закончится только тогда, когда США и Иран снимут свои удушающие хватки над Персидским заливом. В дальнейшем контроль над проливом, несомненно важным глобальным экономическим узким узлом, будет служить Тегерану экономическим рычагом и сдерживающим фактором от будущих атак. Для лидеров Ирана эта вновь осознанная мощь частично компенсирует издержки, понесённые им во время войны, включая деградацию его ливанского союзника Хезболлы и другие неудачи, которые он пережил в последние годы, такие как потерю Сирии как стратегического коридора после падения режима Башара Асада, который был главным союзником Ирана в арабском мире.
По мнению Тегерана, многолетнее сдерживание Ирана Соединёнными Штатами подошло к концу. Новый региональный порядок будет определяться не столько американским первенством, сколько многополярностью: Китай станет всё более центральным игроком, а Иран — интегральным, а не маргинальным игроком. Тегеран намерен закрепить эти достижения в любом соглашении, завершающем войну. Её настойчивость в контроле над Ормузским проливом и сборе пошлин с проходящих судов, а также предпосылки для переговоров — прекращение огня в Ливане и прекращение американской морской блокады — отражают убеждение руководства в том, что война изменила баланс сил в их пользу. Новые правители Ирана ведут соответствующие переговоры.
ГОСУДАРСТВЕННОЕ УПРАВЛЕНИЕ ВЫШЕ ИДЕОЛОГИИ
Иран добился этих стратегических достижений, применив уроки 12-дневной войны с удивительной скоростью. В июне 2025 года Иран оказался в войне на условиях Израиля. На этот раз он был полон решимости сражаться в одиночку. Помимо реорганизации иранских вооружённых сил, выделяются несколько конкретных событий. Одна из них — атака Тегерана на информационную инфраструктуру. Иранские командиры рано поняли, что не могут сравниться с преимуществами США и Израиля в спутниковой разведке, точных ударах и интегрированной противовоздушной обороне. Они могли бы мешать принятию решений на поле боя США и Израиля, создавая разрывы между тем, что наблюдали датчики, и тем, что интерпретировали командиры. Удары по американским радиолокационным установкам по всему Персидскому заливу ухудшили инфраструктуру раннего предупреждения и наведения целей, лежащую в основе авиационных операций США и Израиля в регионе. Иран систематически работал над тем, чтобы подорвать технологическое преимущество противника, а не противостоять ему напрямую.
Захват Ираном Ормузского пролива стал ещё одним важным событием. Закрытие пролива давно обсуждалось в Тегеране как практический вариант — и долгое время отвергалось в Вашингтоне, утверждая, что это навредит экспорту Ирана. Кроме того, по мнению американских чиновников, военно-морская мощь США может уничтожить надводный флот Ирана в начале войны, фактически лишив Тегерана возможности закрыть пролив. Иран опроверг все эти предположения. Более четырех десятилетий военная доктрина Ирана была сосредоточена на асимметричной войне, направленной на использование уязвимостей обычных сил США и Израиля. Для закрытия пролива не требовался традиционный флот. Используя дроны, быстрые лодки и угрозу мин, он контролировал пролив — методично калибровал давление, поддерживал его неделями и избегал полного столкновения, к которому не был готов.
Ормузский пролив теперь все стороны понимают как актив Ирана, а не как открытый морской путь с американской гарантией. «Снятие санкций для нас больше не важно, потому что мы знаем, что этого не будет, и даже если они произойдут, они не будут длиться долго», — сказал нам один иранский аналитик. «Мы не совершаем тех же ошибок, что и раньше. Теперь управление Ормузом — ключ.» Это представляет собой фундаментальную переориентацию экономической стратегии Ирана — от стремления к реинтеграции в финансовую систему, управляемую Западом, которую новое поколение считает недостижимой, и в сторону использования владения Ираном критической географией.
Война также вынудила Тегеран углубить тактическое сближение с Китаем, построив нечто ближе к стратегическому партнёрству. Иранское руководство пришло к выводу, что пути к нормализации с Соединёнными Штатами нет, но оно не может в одиночку противостоять давлению США и Израиля. Тегеран считает, что Пекин видит в устойчивом Иране достойного и проверенного союзника. «Наши китайские друзья считают, что международное положение Ирана улучшилось с начала войны», — заявил министр иностранных дел Ирана Аббас Арагчи в мае после встречи со своим китайским коллегой в Пекине. «Впереди новая эра сотрудничества между Ираном и Китаем.» Столкнувшись с задачей восстановления после войны, иранские лидеры как никогда открыты рассматривать Китай как своего главного внешнего партнёра по восстановлению и экономическому восстановлению.
Коммуникационная кампания Тегерана во время войны ознаменовала очередной разрыв с прошлым. Сообщения иранского правительства через СМИ и дипломатические каналы демонстрировали глубокое понимание глобальной аудитории. Иранские посольства публиковали и распространяли вирусный контент в социальных сетях, включая анимированные музыкальные клипы с фигурками Lego, что вызвало общественное обсуждение далеко за пределы Ближнего Востока. Иранское представление войны достигло и убедило аудиторию в арабском мире, Африке, Латинской Америке, Юго-Восточной Азии, а также в США и Европе. Стратегическая коммуникация Ирана отражает ту же технократическую ловкость, что и военную кампанию.
Наконец, иранские лидеры пришли к пониманию, что экономическая нестабильность является наибольшей угрозой их политической стабильности. Урок, который они извлекли из недавних общенациональных протестов, заключается в том, что экономическая недовольство действует как усилитель силы для оппозиции. Едва в апреле было объявлено о прекращении огня, как правительство приступило к пакету экономических реформ, положив конец ряду субсидий и политически защищённых программ — шаг, который руководство оправдывало как необходимый для управления экономическими последствиями войны. Поспешная попытка прорекламировать проекты по реконструкции инфраструктуры — мосты, железные дороги, больницы — сигнализирует о том, что правительство движется к новому общественному договору, который будет опираться на продемонстрированную компетентность, а не на идеологию. КСИР публично продемонстрировал свои технократические возможности на поле боя. Сможет ли она обеспечить такую же эффективность в управлении экономикой — вот вопрос, который теперь задают себе новые лидеры Ирана.
НАЦИОНАЛИСТИЧЕСКИЙ ПОВОРОТ
После массовых восстаний и последующей резни протестующих в январе 2026 года иранцы казались едиными против режима. Политика страны тогда определялась разрывом между беспокойным населением, уставшим от изоляции, и усиливающейся болью экономических санкций США и всё более непопулярным и ослабленным правительством. Война усложнила эту картину.
Разрушения войны были огромными: общественная инфраструктура, фабрики, школы, больницы, исторические памятники и даже целые районы лежат в руинах. Пока израильские и американские бомбы и ракеты обрушивались на ландшафт, Трамп угрожал вооружить сепаратистов, перерисовать границы Ирана, сокрушить его экономику и уничтожить её цивилизацию. Вместе эти военные и риторические атаки вызвали националистическую реакцию, которая просекла политические разногласия. Общественный гнев по отношению к режиму не исчез. Горе, разочарование и накопленная обида, вызванная десятилетиями плохого правления и репрессий, остаются. Изменился политический ландшафт, в котором эти чувства выражаются. Инакомыслие теперь преломляется через национальную борьбу с иностранным врагом, которого иранцы сравнивают с Александром Македонским, завоевавшим Персидскую империю в IV веке до н.э.; арабские армии, вторгшиеся в VII веке н.э.; и монголы, которые пришли шесть столетий спустя.
Вопреки ожиданиям США и Израиля, война не вызвала уличных демонстраций. Чем дольше это продолжалось, тем меньше режим казался под угрозой со стороны общественных восстаний. Иранское общество мобилизовалось не против государства, а вместе с ним, ежедневно проводя митинги по всей стране, формируя живые цепи для защиты электростанций и собираясь на мостах, которым угрожал Трамп. Резкое разделение между государством и обществом, характерное для Ирана в январе, размылось — не через убеждение или репрессии, а через общий опыт переживания бомбардировок и их разрушения.
Согласно анализу Bloomberg, две трети целей, поражённых в Тегеране до прекращения огня, были жилыми, коммерческими и другими гражданскими зданиями. В интервью за интервью иранцы описывали взрывы, которые отдавались в их телах день и ночь, оставляя глубокие психологические раны. Для них иранские вооружённые силы уже не были угнетателями, а защитниками. Скандирование, услышанное на митингах по всему Ирану в поддержку ударов ракет и дронов, передало перемену настроения: «Ударь, ведь ты так хорошо ударишь.» Как сказал иранский философ и диссидент Мохаммад Мехди Ардебили в Тегеране на пятой неделе войны: «В этот момент времени Исламская Республика и Иран — одно и то же. Если падёт Исламская Республика, падёт и Иран.»
Это отношение распространялось и на то, как война велась внутри страны. Иранцы отмечали, иногда с удивлением, что после недель бомбардировок и морской блокады не было дефицита продовольствия и топлива, и повседневная жизнь продолжалась в основном без перерывов. «Кроме бомб, не казалось, что мы на войне», — сказал нам один из жителей Тегерана. «Если бы Исламская Республика всегда могла так эффективно управлять обществом, у нас не было бы обычных жалоб на них.» Такие замечания не являются поддержкой, но они отражают изменение в отношении иранцев к своим лидерам.
Отключения интернета правительством усилили эту динамику. Когда правительство прекратило внешнюю информацию в целях защиты от операций американской и израильской разведки, иранцы были недовольны, но не имели другого выбора, кроме как обратиться к внутренней сети и СМИ. Блокада устранила диаспорные СМИ и социальные сети, направленные на мобилизацию инакомыслия, породив иной национальный диалог. Появились новые и более сложные точки зрения, включая вопросы КСИР, угроз безопасности, с которыми сталкивается Иран, и того, что страна построила и должна защищать. «Я всегда игнорировал или отвергал то, что говорили Революционные гвардии или правящая система об Израиле или Соединённых Штатах», — сказал давний активист гражданского общества, которого неоднократно допрашивали за их активизм. «Но за последние несколько недель у меня есть доступ только к внутренним иранским мессенджерам и новостным приложениям, и нам пришлось учитывать их позиции и видеть реальность ежедневных атак.» Профессор университета сказал нам: «Страна вступила в национальную войну, и формируется новая идентичность.»
«ТЫ ДОСТАТОЧНО ИРАНЕЦ?»
Исламская Республика всегда стремилась к социальному договору со своим населением, но условия резко менялись на протяжении её истории. В первые годы этот договор основывался на революционных преобразованиях и перераспределении богатства. В 1990-х годах она сместилась к экономическому росту и ограничению социальных возможностей в обмен на политическую тишину. Два десятилетия назад президент Махмуд Ахмадинежад направлял доходы от нефти бедным в обмен на лояльность к официальной идеологии. Его преемник, Хассан Роухани, пообещал экономический рост через ядерную сделку и снятие санкций. Все эти усилия не смогли создать стабильные отношения между государством и обществом, в той или иной степени и по разным причинам.
Сейчас предлагается националистическая технократическая сделка, в которой легитимность государства основана на продемонстрированной способности защищать страну и восстанавливать её. Термины носят национальные, а не исламские. Государственные СМИ создают контент, который нормализует образы женщин с хиджабом и без, стоящих бок о бок, представляет иранскую идентичность как культурную, а не чисто религиозную, и обращается к тем частям общества, которые наиболее полностью отвергали Исламскую Республику, таких как молодёжь и городской средний класс.
Это не либерализация; на самом деле режим продолжает жёстко подавлять политическое инакомыслие. Но государство теперь признаёт, что ему нужна социальная база, гораздо шире, чем может обеспечить сама исламская идеология. Исламская Республика всё чаще выглядит не как теократия, а как правонационалистическое авторитарное государство. Исламская идеология сохраняется, но подчинена императиву национального единства. Проверка политической преданности теперь не сводится к «Достаточно ли вы ислам?», а в «Достаточно ли вы иранец?» Мечеть до сих пор существует, но доминирующий политический символ на ожерельях и значках, которые носят молодые и старые, теперь является картой страны. Правительственные митинги в защиту родины привлекают даже критиков режима, некоторые из которых заплатили высокую цену за своё несогласие в прошлом. Эти собрания стали центрами национализма, сосредоточенного на сохранении иранской цивилизации и достойном празднике выживания перед лицом подавляющей силы.
Руководство понимает, что это уникальный и, возможно, мимолётный момент. То же самое общество, которое защищало электростанции, вернётся к своим жалобам, когда непосредственная угроза исчезнет. Гнев иранского народа по поводу репрессий, экономического неэффективного управления и плохого обращения с женщинами и меньшинствами был подчинён войной, а не исчез. Уступки государства по социальным вопросам — фактическое ослабление соблюдения хиджаба, терпимость к концертам и вождение женщин на мотоциклах — представляют собой попытку сделать военное единство прочным до того, как политическая волна изменится. Достаточно ли они для фундаментального изменения отношений между государством и обществом — покажет время.
Для правителей Ирана решение экономических проблем будет крайне важно после окончания войны. Вашингтон предполагает, что Тегеран по-прежнему заинтересован в переговорах о снятии санкций. Но КСИР не рассчитывает на дипломатию; она больше не верит, что Соединённые Штаты когда-либо снимут санкции. Вместо этого она стремится к сделке, которая положит конец войне, укрепит достижения Ирана и проложит путь к экономическим дивидендам, облагающим морское движение через Ормузский пролив.
Вашингтон интерпретирует эту новую позицию как упрямство, рожденное идеологической жёсткостью и фракционным соперничеством в Тегеране. «К сожалению, радикалы с апокалиптическим видением будущего обладают высшей властью в этой стране», — заявил госсекретарь США Марко Рубио в апреле. «Наши переговорщики ведут переговоры не только с иранцами», — добавил он. «Эти иранцы затем должны вести переговоры с другими иранцами, чтобы понять, на что они могут согласиться, что могут предложить, на что готовы и даже с кем готовы встретиться.» Вице-президент Дж.Д. Вэнс поддержал это мнение в мае. «Возможно, сами иранцы не совсем ясны, в каком направлении хотят двигаться», — сказал он. «Они также просто раздробленная страна.»
Рубио и Вэнс ошибаются. Дерзкий подход Тегерана не отражает ни идеологической жёсткости, ни фракционных распри. Напротив, это демонстрирует новообретённую уверенность Ирана и уроки, извлечённые из войны и предыдущих раундов переговоров. Лидеры страны понимают, что Соединённые Штаты стремятся получить из переговоров то, чего не смогли добиться на войне, и что Вашингтон заинтересован не в сделке, а в капитуляции Ирана. Дважды до этого, в июне прошлого года и в феврале, переговоры с Соединёнными Штатами прерывались ударами США и Израиля. После провала переговоров в Исламабаде 12 апреля Вашингтон немедленно ввёл морскую блокаду, за которой последовало ещё одно требование безоговорочной капитуляции Ирана. Иранские лидеры уже заявляют, что выиграли войну. Они не готовы отказаться от достигнутых успехов или вернуться в клетку, которую занимали до войны. Эта уверенность в себе — основанная на убеждении, что война дала Ирану силу, а не ослабила его — формирует их международный взгляд. Это также важно для легитимности, которую они ищут дома. Их дипломатическая конечная цель должна отражать то, что выиграло неповиновение Ирана в войне.
ДОКТРИНА МНОГОФРОНТА
Явный поворот Ирана к национализму внутри страны не означает, что Тегеран откажется от своих региональных союзников. Она не будет принципиально пересматривать отношения с Хезболлой в Ливане, шиитскими милициями в Ираке и хуситами в Йемене. Но она будет управлять ими с большей стратегической дисциплиной и меньшим идеологическим романтизмом. Новое иранское руководство не пожертвует интересами Ирана ради алтаря революционной солидарности. Эти альянсы будут использоваться в рамках согласованной региональной стратегии, направленной на поддержание стратегической глубины Ирана против постоянного давления со стороны США и Израиля.
Иранские стратеги пришли к выводу, что во время войны в Газе было ошибкой давать Израилю время сражаться с разными узлами тегеранской «оси сопротивления» по одному. Удары США и Израиля за последний год стали прямым следствием этого провала в координации. Но в феврале, усвоив урок, Иран быстро активировал Хезболлу в Ливане и иракские милиции одновременно, создав второй фронт для Израиля в Ливане, расширив войну по всему региону и вынудив США закрыть лагерь «Победа» в Ираке — что Тегеран рассматривает как подтверждение своей доктрины многофронтов.
Иранские командиры поддерживают свою региональную сеть не из идеологического желания продемонстрировать власть, а из расчёта того, что Иран не может быть полностью суверенным, пока сталкивается с военными угрозами и экономическим блокированием со стороны США и Израиля. Настойчивость Ирана на том, что переговоры с США зависят от прекращения огня в Ливане, а окончательное соглашение должно положить конец войне на всех фронтах и отражать стратегические достижения Ирана, иллюстрирует этот широкий взгляд на региональную оборону. Политика США и Израиля, по анализу Тегерана, направлена на гегемонию Израиля на Ближнем Востоке — цель, требующую слабого и сломанного Ирана.
Ось сопротивления, которую многие иранцы когда-то отвергали как благотворительность ради идеологической цели, теперь более широкая часть населения воспринимается как инструмент национальной обороны. Стремление Ирана помешать США восстановить повреждённые радиолокационные установки в Персидском заливе — это ещё одно выражение той же логики — целенаправленная попытка ослабить инфраструктуру раннего предупреждения, которая лежала в основе военного доминирования США в водах, которые Иран считает своим стратегическим замыселом.
НОВАЯ ИСЛАМСКАЯ РЕСПУБЛИКА
Война стала горнилом, положившим начало новой версии Исламской Республики и первому крупному смене поколений с момента её основания. Власть больше не принадлежит основателям. Второе поколение теперь занимается военными и политическими делами, а третье и четвёртое — непосредственно связями и международным взаимодействием.
В первые годы при Хомейни Исламская Республика была революционным государством: организованным вокруг идеологических преобразований, легитимизированным харизматичной властью верховного лидера и его претензией на исполнение Божьей воли, и ориентированным во внешней политике на экспорт революции. После смерти Хомейни в 1989 году, через эпоху реформ и жёсткую консолидацию при Хаменеи, республика стала постреволюционным государством, постоянно переговорывающим между своей основополагающей идеологией и требованиями управления. Руководство управляло всё более скептически настроенным населением через репрессии, покровительство и ограниченные возможности. Она рассматривала сопротивление американскому влиянию как антиимпериалистический императив, но прежде всего оставалась исламской республикой, управляемой поколением-основателем и вдохновляемой внутренними конфликтами.
Республика, рожденная в результате войн между США и Израилем, определяется не столько идеологией, сколько национализмом, меньше революцией, а скорее государственным управлением, меньше духовной харизмой, а уверенностью и технократическим духом нового офицерского класса. В сравнении она напоминает националистические государства XX века под руководством военных — Турцию при поздних кемалистах, Египет под руководством Гамаля Абдель Насера — где идеология сохранялась, но подчинялась национальным интересам и императивам государственной власти.
Такой отказ от догмы в сторону прагматичного государственного управления не делает Исламскую Республику более безобидной. Националистические государства безопасности часто бывают жестоки по отношению к своему народу и дестабилизируют международный порядок. Зарождающаяся Исламская Республика останется крайне авторитарной. Но категории, которые западные аналитики часто используют для описания различных фракций — жёсткие против умеренных, идеологи против реформаторов — будут менее точными, чем когда-либо. Приоритеты новой Исламской Республики и то, как она их реализует, будут формироваться конкретным опытом её двух войн с Израилем и Соединёнными Штатами: потерями, которые понёс Иран, доверием, которое приобрело его руководство, и новым общественным договором, который военные действия сделали необходимым и возможным.
Источник: FOREIGN AFFAIRS
